mikhail_doliev (mikhail_doliev) wrote,
mikhail_doliev
mikhail_doliev

Categories:

Семьи врагов народа в Астрахани

Моя бабушка рассказывала, что в тридцатые годы в ее дом поселили детей врагов народа в одну квартиру. Для будущего, когда-нибудь этот рассказ пригодится. Поселили их по адресу: г. Астрахань, ул. Советская, д 34, кв. 5. Когда-нибудь откроют мемориальную доску...

Якир Петр Ионович, сын врага народа, автор мемуаров о своих злоключениях


В квартире под номером "пять" они и жили. В эту квартиру до 1993 селили только сотрудников милиции, значит за милицией была закреплена. А последний участковый ее и приватизировал.
Бабушка рассказывала, что жили у них Якир Петр Ионович и Кочнева Виктория Яновна (дочь маршала Яна Гамарника).

Тот самый Астраханский Детприемник НКВД (ул. Казанская, д. 102, в советский период Спартаковская улица). Через него прошли многие дети известных врагов народа






Бабушка рассказывала, что Вика подарила ей книгу с дарственной надписью, но позже она пропала. Возможно, родные-коммунисты выкинули от греха подальше.
Поэтому я выложу здесь воспоминания тех кто прошел через Астраханские лагеря и детприемники НКВД.

В прошлом году написал в ФСБ, какие сведения, отчеты остались о пребывании детей врагов народа? Ответили, что ничего - нет. Осталась лишь память человеческая. Еще бабушка рассказывала, что в какой-то момент органы заметили слишком живое общение людей с детьми врагов народа. Не было ненависти. Пропаганда не работает, когда можно пообщаться с живыми свидетелями. Тогда органами было принято решение переселить в дом, который находился на перекрестке ул. Шаумяна/ ул. Кирова, на второй этаж, чтобы всячески затруднить общение. Однако, бабушка рассказывала, что все-равно приходили к ним, навещали, ведь успели сдружиться.
Сто лет уж прошло, а на домах  связанных с погибшими и разученными в годы советской власти нет ни одной мемориальной доски.


Цитаты из мемуаров:

«8 июня ее вызвали повторно, но уже с другой целью. Ей сообщили, что имеется решение о выселении нашей семьи, и предложили выбрать один из трех названных ими городов: Актюбинск, Акмолинск или Астрахань.
Мать выбрала Астрахань, после чего нам было предложено уехать в течение 48 часов. Мать заявила, что в такие сроки она не может собраться. Ей сказали: «Положено». В этот же день явились люди, которые начали упаковывать вещи».
1 июня днем мы уехали из Киева. Книги и некоторые необходимые вещи, запакованные в деревянные ящики, должны были пойти малой скоростью; вся мебель, посуда, основная часть книг — около 7 тысяч томов — все это осталось в квартире, причем при реабилитации акта на это имущество не оказалось.

На вокзал нас провожали С. И. Сапронов и весь мой класс. Никто из других знакомых не решился прийти проводить нас.
«Прокомпостировав билет, мы перебрались с Киевского на Павелецкий вокзал. За два часа до отхода поезда в зале ожидания появились два человека в форме НКВД, которые пригласили мать в какой-то кабинет, тут же на вокзале. Продержали ее около полутора часов. Приблизительно за полчаса до отхода поезда она вернулась к нам вся заплаканная. В поезде мать рассказала, что от нее требовали отречения от отца, доказывали его виновность. Она отказалась дать отречение, но в поезде все время говорила: «Неужели он мог, не могу в это поверить». Когда мы прибыли в Астрахань, в газете «Известия» было опубликовано без ведома матери ее отречение от отца. Мы даже не показали ей эту газету. Но на следующий день к нам пришла с этой газетой жена Уборевича. Мать, прочитав это, направила в НКВД письмо, где говорила, что заявит свой протест против опубликования отречения, которого она не писала. Ей ответили: «Пишите». Но, учитывая обстановку, мы сказали ей, что это бесполезно, и протест не был написан.

Дом по адресу г. Астрахань, ул. Советская д. 34. Здесь в квартире № 5 и жили враги народа, высланные из Москвы, дети Гамарника и Якира



В Астрахани мы остановились в доме приезжих и около двух недель не могли снять комнату. Наконец, жилье нашли. Наша домработница, Мария Яковлевна Прошина, уехала, а приехал отец матери, мой дед, Лазарь Петрович Ортенберг.
В городском НКВД у матери отобрали паспорт и предъявили постановление Особого совещания (ОСО) об административной ссылке на пять лет как члена семьи изменника Родины (ЧСИР), выдали справку, разграфленную на обороте для отметки два раза в месяц по определенным дням. В это время в Астрахань были сосланы семьи Тухачевского, Уборевича, Гамарника, застрелившегося 31 мая 1937 г., Корка, Фельдмана и ряда арестованных работников НКВД: Островского, Неволина, Штейнбрюка, Маркарьяна, Ягоды; жена Бухарина, в то время еще не осужденного, Анна Михайловна Ларина (дочь знаменитого большевика Юрия Ларина, захороненного у Кремлевской стены), жена Радека, отец Гая (начальника Особого отдела НКВД) и семьи многих других.
Астрахань была к тому времени ссыльным городом. Еще в начале 30-х годов туда был выслан ряд лиц, примыкавших к оппозиции, а также эсеры, меньшевики, анархисты, которых периодически арестовывали. Кроме того, в 1935 году, после убийства Кирова, в Астрахань, как в один из пунктов ссылки, было сослано около четырех тысяч семей из Ленинграда (бывшие дворяне, священники, купцы и их семьи). Можно было встретить графа, работающего сейчас дворником. Ко времени нашего приезда они уже все акклиматизировались и работали, где могли.
В течение двух месяцев никто из вновь сосланных не мог найти работу, так как никакие организации их не принимали. В большинстве у сосланных денег не было, и жили все, в том числе и мы, тем, что продавали ценные книги, вещи. (Помню, как я сам отнес академическое издание «Слова о полку Игореве» с палехскими иллюстрациями, получив за него сто рублей.)

Столичные дамы два раза в месяц собирались у здания НКВД в день отметки.
Первого сентября 1937 г. мы, дети ссыльных, пошли в школу. А 3 сентября были произведены аресты всех ссыльных жен, кроме моей матери, Нюси Бухариной (Анны Михайловны), Наташи Маркарьян и жены Гарькавого.
Мы сами присутствовали при аресте жены Уборевича Нины Владимировны. В первую очередь при обысках изымалась личная переписка, на все остальное составлялся протокол. С собой можно было взять сколько унесешь из вещей первой необходимости. Женщины направлялись, как мы потом узнали, в 3-й корпус Астраханской тюрьмы, а дети — в Астраханский детприемник НКВД.
Я перестал ходить в школу и занимался только тем, что нелегально проникал в сад детприемника, подбадривал ребятишек и носил их записки к женской тюрьме, где довольно эффективно перебрасывал их матерям во время прогулок.
14 сентября пришел и наш черед. Я вернулся домой уже тогда, когда посреди комнаты валялась груда вещей, уже подвергшихся «ощупыванию». Обыск производил ст. лейтенант НКВД Московкин. Из деталей обыска вспоминаю два интересных факта. Обыскивающие обнаружили книгу немецкого издания, касающуюся новой немецкой армии, на обложке которой была нарисована свастика. Этому они очень обрадовались, считая, что раскрыли новый фашистский заговор. У меня был снаряд от мелкокалиберной пушки, пустой внутри, где я хранил коллекцию иностранных монет. Увидев его, Московкин осторожно подкрался и дрожащими руками взял его.
Уже часов в одиннадцать вечера нас с мамой погрузили на грузовик и увезли. В доме остались дедушка и семья Гарькавых, которую репрессировали вскоре.
Грузовик, на котором мы ехали с мамой, остановился у женской тюрьмы. Мне пришлось долго утешать мать, которая рыдала, не желая расставаться со мной. Затем ее бесцеремонно оторвали от меня и, подталкивая, увели в тюрьму, а меня повезли в детприемник, где меня радостно встретили ребята, еще не спавшие. Из детей моего возраста (12—14 лет) там были: дочь Тухачевского — Светлана, Уборевича — Мира, Гамарника — Вета, Штейнбрюка — Гизи, сын Фельдмана — Сева. Остальные были младше — вплоть до восьмилетнего возраста.
Старшие внимательно относились к младшим, осуществляя «материнские обязанности».
Прошло три дня, за которые я успел снискать славу вожака детей «изменников» Родины. Я важно заявлял противной бабе, начальнице детприемника, что дети за родителей не отвечают, и посему к нам должны относиться как к детям, так как были случаи, когда воспитатели называли детишек «змеенышами» и другими подобными словами.

На четвертый день вечером, часов в одиннадцать, послышались шаги. Я лежал на койке, прищурив глаза, и увидел, как начальница детприемника показывала пальцем в мою сторону какому-то мужчине в форме НКВД. Меня подняли, предложили одеться и собраться с вещами. Все дети прибежали в нашу комнату, требуя объяснить, куда меня уводят. Приехавший заверил их, что меня, как наиболее шустрого, первым отправляют, как он выразился, на «трудоустройство», на Рыбный завод в поселок Икряное, куда незамедлительно последуют и остальные. Под плач девчонок я вышел на улицу, где нас ожидал маленький пикапчик. Мы поехали. Возле НКВД мы остановились. Меня завели в дежурку.
Через несколько минут ко мне подошел другой человек в форме НКВД и, наставив на меня наган, закричал: «Руки вверх!» Я поднял руки скорей по глупости: чувства страха у меня не было. Меня тщательно обыскали, и в тот момент, когда ощупывали манжеты брюк, я ехидно спросил: — Что, танк там ищете?
Обыскивавший огрызнулся и очень обрадовался, когда в маленьком чемодане обнаружил финку-нолевку с ручкой в виде конской головы, подаренную мне еще отцом. Он закричал:

— Холодное оружие!

После чего меня посадили на скамейку, на которой я просидел около трех часов. Я закурил трубку отца, смешав табак с планом (анаша), который мне дали мальчишки-уголовники из детприемника. В голове закружилось. Мне стало смешно, все показалось неправдоподобным. В этот самый момент пришел какой-то человек и спросил:

— Где Якир?

Я поднялся, слегка шатаясь. Меня повели на первый допрос. Это было в три часа ночи 19 сентября 1937 года.

Источник: Детство в тюрьме. Мемуары Петра Якира. Macmillan. 1972.


За столом сидел тот же самый следователь Московкин, который приезжал за нами домой.
Записав анкетные данные, следователь монотонно зачитал мне обвинение:

«Вы обвиняетесь в организации анархической конной банды, ставившей себе целью действовать в тылу Красной армии во время будущей войны, а также в пропаганде анархических идей Бакунина-Карелина-Кропоткина среди учащихся школы».

Я заявил, что не знаю, кто такие Бакунин и Карелин, а изданные письма Кропоткина я, действительно, читал. Некоторое время шли препирательства между мной и следователем по вопросу, зачем я и мой двоюродный брат Юра Гарькавый переезжали на ту сторону Волги и катались там на лошадях, которые паслись в калмыцких степях.
Кроме этого, мне было еще предъявлено показание одной моей соученицы (фамилию ее не помню) о том, что я рассказывал антисоветские анекдоты. Какие? Я тоже не помню.

Через некоторое время в кабинет вошел крупный человек с двумя ромбами в петлицах. Как потом я узнал, это был начальник городского НКВД Лехем.
…Мы сели в тот же пикап и поехали. Утром, в начале шестого, мы подъехали к 3-му корпусу Астраханской тюрьмы, стоявшей на реке Кутум.

Остатки комплекса зданий астраханской женской тюрьмы, где держали семьи врагов народа. Это здание находиться по адресу: г. Астрахань, ул. Красная Набережная, д. 62. Еще недавно здесь было ОблГАИ


Снимки мои




…Я начал рассказывать. Как потом выяснилось, это были священники-«илиодоровцы». Илиодор, архимандрит Царицынский, еще в первые годы советской власти бежал за границу. Несколько раз он присылал письма священникам. Этого было достаточно, чтобы арестовать в 1937 году всех священнослужителей Астрахани и Сталинграда, объявив их участниками антисоветской организации, связанной с эмигрировавшим Илиодором. Они все были уже осуждены и получили сроки 5-10 лет.
Кроме них в камере были еще два донских казака со станицы Урюпинская, обвиненные в подготовке казачьего восстания, чего и в помине не было. Несмотря на это, они были осуждены на 10 лет каждый.

Пробитое окно в подземелье астраханской женской тюрьмы. Как будто даже сто лет призраки узников пытаются сбежать из казематов тюрьмы


Часов в 8 утра принесли пайки. Тогда взрослым давали 600 грамм хлеба, а мне принесли большую пайку, ибо малолетним полагалось 800 грамм. У меня в чемоданчике были конфеты. Сокамерники захлопотали вокруг меня, дали кружку крепко заваренного чая, кусок балыка, кусок сала и даже яичко «вкрутую». Весь день я им рассказывал о себе, матери и отце. Они слушали, охая да ахая, и говорили: «Ну, до чего же дошли, антихристы: малых детей в тюрьму сажают ни за что».
Вечером после ужина (днем была баланда, сделанная из тука — маленькие рыбешки, перемолотые на удобрение; баланды никто не ел, так как у всех были передачи) все собрались около самого пожилого старца, которого звали отец Андрей, и тихо запели песни. Кстати, они пели не только церковные песнопения, но и такие песни, как «Вечерний звон» и далее «Как дело измены». Голоса у них были прекрасные. Акустика в камере тоже. Это производило колоссальное впечатление.



Двери камеры открылись, и два надзирателя стали слушать пение.
…Так кончились первые сутки. Мне не было тогда еще пятнадцати лет…
…На третий день меня вызвал начальник корпуса и раскричался на меня, почему я обманываю дежурных, заявляя, что я уже осужден.
— Я не знал, что я под следствием, — ответил я. — Я знаю, что я выслан, а, следовательно, и осужден.
Начальник корпуса приказал дежурному немедленно перевести меня в следственную камеру. Я взял свой чемоданчик, попрощался со старцами, и меня повели на второй этаж. В конце коридора у камеры № 12 остановились. Двери открыли, и я очутился в такой же по величине камере, как камера № 7, только в ней было в два раза больше народа. Ходить по камере было трудно: все сплошь было уставлено койками.
Режим в этом корпусе в то время был очень легкий. На втором этаже еще не успели навесить козырьки, и в окна было видно реку Кутум, дорожку, по которой ходили вольные, сетевязальную фабрику и прогулочный двор. Передачи разрешались один раз в десять дней в неограниченном количестве. Народ в камере был разношерстный и разновозрастный. В основном сидели люди «второй категории», т. е. не руководящие работники. У многих было закончено следствие, которое у них проходило в ДПЗ (Доме предварительного заключения) НКВД. Позже ДПЗ стали называть внутренней тюрьмой.
…Все сидевшие в нашей камере прошли следствие уже нового типа. Следователи вели себя грубо, кричали, запугивали, а иногда и били. Обычно следствие шло недолго. Некоторые признавались, другие — нет, хотя состава преступления ни у кого не было. Тех, кто признавался, направляли в спецколлегию областного суда, и они, по крайней мере, видели своих судей; тех, кто отрицал свою вину, пропускали через ОСО или спецтройку, которые являлись заочными, внесудебными органами и судили по формулировкам вроде: ЧСИР, о которой я уже упоминал; АСА (антисоветская агитация); КРД (контрреволюционная деятельность), с добавлениями «Т» или «Б», т. е. «троцкист» или «бухаринец»; СОЭ (социально опасный элемент); ПШ (пособничество шпионажу); ПД (пособничество диверсии); КРА (контрреволюционная агитация). Уголовников судили по формулировке СВЭ (социально вредный элемент).
…Дело было предназначено для спецколлегии, оно и пошло в нее. После приговора Колотилов попал в другую камеру, как раз под нами; мы при помощи ниточного парашюта получили от него рассказ о суде и переписывались с ним вплоть до получения ответа на кассацию. По его рассказам, суд спокойно «проглотил» доказательства того, что в этот период его не было в городе Астрахани, и приговорил к десяти годам лишения свободы. Колотилов подал на кассацию, в которой заявил, что он никогда в жизни не говорил о невозможности построения коммунизма в одной стране, так как он считает, что даже социализм не может быть построен вообще. Кассационная инстанция, не обратив внимания на это в высшей степени криминальное заявление, спокойно утвердила приговор.
Сидел в нашей камере один еврей, Абрам Хайкин. Он раньше жил со своими родителями в Польше, арестован был по обвинению в шпионаже. От него добивались признания в том, что он ходил на рыбалку для того, чтобы считать пароходы, проходившие по Волге, и отправлять эти сведения польской разведке. Следствие затянулось, и Абрам был осужден военной коллегией в декабре 1937 года на 15 лет.
На следующее утро я занял позицию у окна, ожидая увидеть брата на прогулке, и очень удивился, когда вдруг увидел еще одного своего сверстника — Сашу Агапова, сына одного руководящего работника на Кавказе, с которым мы были знакомы по ссылке. Радость моя была велика. Он оказался более разговорчивым, чем мой брат. Его арестовали накануне вечером, мать отвезли в женскую тюрьму, а его на допрос к Московкину. Допрос касался его участия в нашей анархической конной банде. Таким образом, вся «банда» была на месте, т. е. в тюрьме.



…Ребятишки, которые сидели в камере, были все, кроме одного, меньше меня ростом. Один, покрупнее, звался Иваном-попом и был главарем в этой камере. Все, за исключением двух, сидели за мелкие кражи. Двое — Абаня и Машка (это были их клички) по статье 58-8(по обвинению в терроре). Они были детдомовцы, обоим было по одиннадцати лет (для того, чтобы их арестовать, их провели через медицинскую экспертизу, где незаконно «установили», что им по 13 лет). В компании еще с тремя такими же ребятами они подожгли жилье ненавистного им директора детдома. Произошло это в Астрахани. Директор, правда, не сгорел, но получил ожоги. Следствие было заведено. Их обвинили в терроре.
… «Позднее мне стало известно, что Московкин и Лехем были арестованы; первый попал на этап вместе с двумя своими подследственными, военными летчиками, и они его убили в Сызранской пересылке, дважды посадив на кол.
… Большинство камер, находящихся на 3-м этаже, было занято тюрзаками. Альберт спускал нам на бечевочке книги, присылал свои записи по истории нашего государства, описания некоторых эпизодов своей жизни, комментировал происходящие события. От него мы узнали о том, что осенью 1937 года прошел еще один процесс, где были осуждены Рудзутак, Карахан, Кабаков и др. А сейчас он держал нас в курсе происходившего тогда бухаринского процесса. Он ни на минуту не сомневался, что все признания подсудимых — сплошная выдумка. Мы все верили ему, кроме моего брата Юрия. Обычно после переписки с Альбертом у нас разгорались жаркие споры. Не все ребята еще осознавали, что происходит у нас в стране, но я и многие мои сокамерники уже хорошо понимали всю ложь и вероломство, сопровождавшие массовые аресты. Альберт сообщал нам, кто сидит в камерах, соседних с его. Это были эсеры, меньшевики, анархисты и другие. Им в камеры давали газеты, у них проводились диспуты, жили они тоже своеобразной интерпартийной коммуной. Альберт был переведен в одиночную камеру потому, что возглавил борьбу против тюремного произвола (был кем-то вроде старосты по прежним временам). Он был первым человеком в тюрьме, который вдохнул в меня веру в будущее.
В конце марта, ночью, мы услышали шум на 3-м этаже, свет вдруг стал совсем бледным. В этот момент к нам спустился «парашют» с запиской. Там было написано: «Кажется, нам конец. Прощайте, дети мои. 45-ая камера забаррикадировалась и защищается. По-моему, нас увозят на уничтожение». Мы написали ответ, хотели привязать к веревке, но в это время в его камере раздался крик:
«Что вы делаете?!»
И все стихло, но из других камер на третьем этаже продолжали раздаваться крики и шум. Мы бросились к двери и к окну и начали стучать в зонт (щит, заслоняющий окно, называющийся еще «намордник» или «козырек») и в дверь. Шум и стук раздавались и из других камер. Через некоторое время вся тюрьма гудела страшном ревом негодования. Изредка раздавались крики уже во дворе. Был слышен рев моторов машин.
Часа через три все стихло. За все это время к нашей камере, несмотря на нарушение нами тишины, никто не подходил.
На следующий день от баландера, заключенного-бытовика, мы узнали, что все тюрзаки — 96 человек — по распоряжению из Москвы были вывезены и расстреляны. По преданию, в Астрахани расстреливали на Парбучьем бугре, на окраине города.
В один из дней, когда совершал обход начальник тюрьмы, ему не понравился какой-то мой грубый ответ, и он приказал водворить меня в карцер на 5 суток. В карцере сидело несколько человек взрослых по 58-ой ст. Среди них был заместитель директора треста «Каспийрыба». Он лежал на полу, брюки на ногах у него были распороты, ноги перевязаны. Он пробыл четверо с половиной суток на «стойке». «Стойка» — это более тяжелый вариант «конвейера». «Конвейер» — непрерывный допрос в течение нескольких суток со сменой следователей. При «стойке» же человека заставляют находиться все время в стоячем положении, а когда он сам не может держаться на ногах, его под мышки поддерживают два охранника. Эти меры систематически применялись в тот период на следствии. Еще не потеряв сознания, он почувствовал, что у него на ноге что-то лопнуло — это лопнула вена. Ноги были опухшие как колоды, для перевязки пришлось разрезать брюки. Он был в полуневменяемом состоянии и все время бредил: «Не виноват, не виноват, гражданин следователь».

С этого балкона Петр Якир перекликался с мамой сидевшей в тюрьме. Дом по ул. Калинина, д.25/ Красная Набережная, д.58


Через пару дней, придя немного в себя, он рассказал, что по их делу проходит около 80 человек, все руководство треста, и обвиняют их во вредительстве. Большинство под пытками уже призналось в ложных обвинениях. Несколько человек, в том числе и он, держались. Вернее, уже не держались, а умирали от пыток. Он рассказал о том, что из соседнего следственного кабинета выпрыгнул в окно и разбился секретарь Астраханского горкома комсомола Носалевский.
Другой сокамерник был инженером крупной строительной организации, проектировавшей строительство рейда на Каспии. У них тоже арестовали почти всех, а инженера пытали, прижигая спичками уши и ломая пальцы. Он уже признал, что, якобы, занимался вредительством по поручению неведомого ему агента японской разведки. После того, как он дал показания на себя и на многих своих подельников, а также на людей, которые еще находились на воле, он решил взять назад свои показания и просил вызвать следователя. Следователь не приходил. Он стучал в дверь камеры, за что был посажен в карцер. Вид у него был растерянный, он говорил со всеми таким тоном, как будто просил прощения.
Рассказ «Открылся»
— Откройся! Вынь камень из-за пазухи!
— Я ничего не знаю, я честный коммунист.
— Откройся, Носалевский, все равно бесполезно запираться.
— Гражданин Московкин, я же говорил, что чист, как новорожденный.
— Откройся, а то худее будет. Ты вот девятые сутки не спишь, и нас четверых измотал, и сам себя мучаешь. А зря.
— Мне не в чем открываться. Последние три года я работал первым секретарем Астраханского горкома комсомола. Спросите у людей.
— Спрашивали, и не в твою пользу. Все показывают, что ты махровый троцкист. Если хочешь лечь спать — откройся. Молчишь? Ведь я тоже спать хочу, уже утро. Откройся!
Московкин клюнул носом; в этот момент Носалевский вскочил, схватил мраморное пресс-папье и ударил задремавшего следователя с размаху по голове. А сам — нырь в окно, с пятого этажа.
Первый трамвай остановился перед распластавшимся телом. Было утро 15 сентября 1937 года.
На 18-й день в палату зашел начальник тюрьмы еще с каким-то человеком и поднес мне к глазам кусок бумаги в пол-листа, расчерченный пополам.
Наверху было написано: «Постановление ОСО при НКВД СССР».
В левой графе: «Слушали дело по обвинению Якира П. И.»
В правой графе: «Постановили: как СОЭ приговорить к 5 годам исправительно-трудовой колонии».
Внизу подпись: «председатель», и красными чернилами фамилия.
Моя просьба была удовлетворена — меня осудили.
Начальник спросил:
— Ну, а теперь вы будете принимать пищу?
Я утвердительно кивнул головой.
Еще около недели я находился в больничной камере, а потом был переведен во взрослую камеру для осужденных. Через день туда же привели и Юру. Он выглядел хуже, чем я. Оба мы еще были слабы.
В камере было около ста человек. За два дня, что мы там находились, в нашей камере покончили с собой два перса, а всего по тюрьме покончило с собой около десяти персов. Дело было вот в чем: по распоряжению из Москвы в один день в Астрахани были арестованы все лица персидского происхождения. Среди них было две категории: одни — те, что жили в России до революции; другие — которые в 1929 году, после восстания против Реза-шаха, бежали из Персии в СССР. Следствие почти не велось, и всем в один день пришло решение ОСО. Тем, кто жил до революции в России, дали по десять лет, а тем, кто в 1929 г. бежал в СССР, — принудительную высылку на родину, что означало для них смертную казнь у себя дома. Они охотно отсидели бы десять лет в СССР, а их друзья, вместо десяти лет заключения, охотно уехали бы в Персию, но жестокость была продумана. И те, кто не желал, чтобы им отрубили голову в Персии, кончали с собой в советской тюрьме.
Каждый день кого-нибудь вызывали на этап, а через два дня вызвали и нас.
Утром я и Юра получили свидание с дедушкой. Он за это время постарел. Очень просил нас, чтобы мы больше не морили себя голодом.
Во второй половине дня нас вывели на прогулочный двор, там тщательно обыскали, после этого помыли в бане, посадили в черный ворон, привезли на вокзал. Когда нас вели к столыпинскому вагону, мы увидели на перроне дедушку, который грустно махал нам рукой. В «Столыпин» нас затолкали человек по 15 в купе. Поезд тронулся. Начался новый период моих испытаний — пересыльный этап.

Источник

«Привезли нас в Астрахань. …поселили нас в очень хорошей гостинице против Братского садика «Москва». …Жара стояла ужасная
«Как-то с Веткой, Светкой и Петькой(Гамарник, Тухачевкой, Яккиром) пошли в кино. Летний кинотеатр. До фильма «клеймили позором» наших отцов. Мы пересмеивались.
«14 писем Елене Сергеевне Булгаковой»
Из большой семьи Тухачевского выжила только дочь и три сестры
«Астрахань была избрана местом ссылки тех, кто попадал по разным причинам в разряд противников сталинского режима. Сюда в июне 1937 г. направляют так называемых «членов семей изменников Роди-ны». На 5-е июля 1937 г. их насчитывалось 69 человек. Среди них были, в частности, жены Бухарина, Тухачевского, Радека, Гамарника, Уборевича, Фельдмана, Якира, Корна и др. В сентябре, по решению особого Совещания НКВД, все они были осуждены к заключению в лагерь и переправлены в Темниковский лагерь, находящийся на станции Потьма Казанской железной дороги. Дети в возрасте с 3-х до 15-и лет включительно, находящиеся при матерях, по специальным нарядам направлялись в детские приемники, в возрасте 1-3-х лет - в детские здравотделы.»

Уборевич Нина Владимировна (1900), адрес в ссылке — Астрахань, ул. Молодой гвардии, д. 8, кв. 10
Гамарник Виктория Яновна (1924)
Дата рождения: 1924 г.
Место рождения: Хабаровский кр., г. Хабаровск
Дата смерти: 4 ноября 1902 г.
Место смерти: Москва
Обвинение: Социальноопасный элемент (ст 7-37)
Осуждение: 1949 г.
Осудивший орган: ОСО МГБ СССР
Приговор: Ссылка, 10 лет
Источники данных: БД "Жертвы политического террора в СССР"; Красноярское общество "Мемориал"; БД Красноярского общества "Мемориал"

Примечание: 27.09.1924 г.р. Дочь военноначальника Яна Борисовича, застрелилась 31.05.37, похоронен 2.6.37 в день его рождения. В 1-й класс пошла в Москве. Росла в детдоме после ареста отца. 10.6.37 жену и дочь Вету сослали в Астрахань, туда же были сосланы жены и дети Уборевича, Тухачевского и др. военных. В начале сентября 37г ар. ее мать, Вету отправили в детприемник, затем в детдом. С Ветой в детдоме были Мира Уборевич и Света Тухачевская (детдом Нижне-Исетский в 8 км от Свердловска.Мать попала в Темкинские лагеря вместе с женами Уборевича и Тухачевского, где через год они были расстреляны. Во время войны работала в Свердловском госпитале,в ссылке, вышла замуж за Кочнева Валентина, его искл. из партии за связь с дочерью врага народа, затем восстановили. Родила ребенка, В 1949 было 2 дочери (2-х и 6-ти лет.). / Похоронена на Кузьминском кладбище рядом с мужем.


«В это время, по слухам, из Москвы приехала комиссия по проверке лагеря. Многих зэков вызывали и расспрашивали о питании и режиме первого военного года. Комиссия работала около месяца. Были арестованы все начальники лагпунктов, старшие надзиратели и начальники конвоя. В августе их судили, многие зэки выступали свидетелями. Администрация обвинялась в произволе, в избиениях, в расстрелах, в урезке питания и т. д. Всех приговорили к разным срокам с бытовавшей уже тогда формулировкой — «замена фронтом».
«…Свердловска и сказал, что меня поместят в общежитие политехникума и определят на учебу. Он предупредил меня, что в городе живут мои знакомые Светлана Тухачевская, Виктория Гамарник и Гизи Штейнбрюк,»

Источник

"В одной камере с матерью сидели: жена Уборевича, жена Гамарника, жена Бухарина..." Троюродная сестра Тухачевского Надежда Хитрово (праправнучка Кутузова) разворачивает передо мной рассыпающийся листок - письмо, адресованное сестре маршала - Елизавете, часть архива которой после ее смерти перешла к Хитрово. Она давно не показывала письмо никому - до сих пор мучительно прикасаться к незаживающей ране. "Я знала хорошо вашу мать Мавру Петровну в период ее пребывания в Астрахани в 1937-1941 годах и в Казахстане, куда нас вместе вывезли в ноябре 1941 года, и во время ее кончины мы жили с ней в одной комнате, в казахском ауле Челкарского района.
...Познакомились мы с ней возле астраханской женской тюрьмы, куда Мавра Петровна ходила к невестке, там сидела моя мать, которую арестовали вместе с моим мужем... В одной камере с матерью сидели: жена Уборевича, жена Гамарника, жена Бухарина. Мавра Петровна жаловалась на боли в сердце. Нам всем было очень жаль ее - она ведь была старше всех нас там, да такие невыносимые моральные страдания. В ноябре 1941 года нас, как "неблагонадежных", выслали в Казахстан. Дорога была очень тяжелая. Из Астрахани дней 15 ехали на барже до Каспийского моря... Почти не было питьевой воды, теснота, темнота, пищу добывали на берегу, когда причаливала баржа. Затем нас перегрузили на пароход, где условия были не лучше, а в Красноводске на поезд в теплушки, там было еще хуже, довезли до Челкара, это уже был декабрь 1941 года. Там нас на верблюдах в 30-градусный мороз повезли в аул.
… Михаил Николаевич. Он медлил не входя и долгим взглядом обвел всех присутствующих, а потом, махнув рукой, переступил порог. К нему подошел Нельке и, представившись, сказал, что получил приказ об аресте... Михаил Николаевич, не произнося ни слова, сел в кресло, но на нем была военная форма, и тут же послали за гражданской одеждой... Когда привезли одежду, Михаилу Николаевичу предложили переодеться, но он, никак не реагируя, продолжал молча сидеть в кресле. Присутствующим пришлось самим снимать с него маршальский мундир..." "Присутствующие" с плебейской радостью совершали чудовищную по унизительности экзекуцию. Этот моральный удар, вероятно, оказался для Тухачевского тяжелее последовавших позже физических. Самого Нельке расстреляли несколько месяцев спустя. "Бурые пятна на листах допросов идентифицированы как кровь" "Центральный архив ВЧК-ОГПУ-НКВД". Следственное дело номер 11923

Источник

Мне собрала мама 2 чемодана прелестнейших вещей, вплоть до булавочек на колечке, отдала свои часики и потихоньку в туфель положила маленькую папину фотографию… Эта спрятанная во время ареста фотография сказала мне много о мамином отношении к отцу в те дни… мама поцеловала меня напоследок, еще раз спросила, что будет с дочерью, и ее увезли на маленькой легковой машине. Через короткое время эта машина вернулась и повезла меня… Уже в 10–м часу меня подвезли к высокому забору. На калитке было написано «Детприемник». Во дворе слева были какие–то здания, а справа стоял отдельный особнячок, в который меня и ввели. Каково же было мое изумление и радость, когда я увидела там Ветку Гамарник, Светлану Тухачевскую, Славку Фельдмана… Прожили мы в детприемнике все го 17 дней. К нам не подпускали других детей, нас не подпускали даже к окнам, к нам никого не пускали из близких… На свободе был только Петька Якир, наш герой и моя и Веткина любовь. Петька вел себя вызывающе, через воришек передавал нам варенье и папиросы, ломался перед окнами и, наконец, 15–го (сентября. — Ю. К.) появился, т. е. прибыл к нам, чему мы были страшно рады. Мальчиком он был очень живым, болтливым, все знал, все видел. Мне и Ветке тогда было по 13 лет, Петьке — 15, Свете Тухачевской — 15».



К сожалению, до сих пор ни на одном доме, где содержали политических репрессированных, не открыта мемориальная доска.

Дополнение о зданиях связанных с советскими органами ГПУ-НКВД.


#БессмертныйБарак, #Война, #История, #ИсторияАстрахани, #История, #МояРодословная, #НеМожемПовторить, #Память, #СССР, #СоветскийСоюз, #Сталин, #ЯпомнюЯгоржусь, #жизньВссср, #родина, #яОстаюсьДома, #яПомнюяГоржусь, #япомнюягоржусь,#декоммунизация, #политическиеРепрессии, #Астрахань, #Репрессии, #Мемориал, #память, #СвободуПолитЗаключенным, #Сралин, #Скрепа, #КПСС, #ВКПб, #коммунизм, #Детприемник, #ДетприемникНКВД, #памятникКультурывАстрахани, #возвращениеИмен, #меценаты,


Tags: #Астрахань, #БессмертныйБарак, #ВКПб, #Война, #Детприемник, #ДетприемникНКВД, #История, #ИсторияАстрахани, #КПСС, #Мемориал, #МояРодословная, #НеМожемПовторить, #Память, #Репрессии, #СССР, #СвободуПолитЗаключенным, #Скрепа, #СоветскийСоюз, #Сралин, #Сталин, #ЯпомнюЯгоржусь, #возвращениеИмен, #декоммунизация, #жизньВссср, #коммунизм, #меценаты, #памятникКультурывАстрахани, #память, #политическиеРепрессии, #родина, #яОстаюсьДома, #яПомнюяГоржусь, #япомнюягоржусь, История Астрахани, история Астрахани, история моей семьи, свободу политзаключенным, уничтожение культуры
Subscribe

Posts from This Journal “История Астрахани” Tag

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 10 comments

Posts from This Journal “История Астрахани” Tag